22 года борьбы за права человека

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ФОНД «ОБЩЕСТВЕННЫЙ ВЕРДИКТ» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ФОНД «ОБЩЕСТВЕННЫЙ ВЕРДИКТ» | 18+

 

Фото: Общественный вердикт

 

— 22 года исполнилось «Общественному вердикту» в феврале 2026 года. За это время команда Фонда сделала немало и внесла значимый вклад в отстаивание прав человека в России. Если взять ретроспективу этих лет, что вам кажется наиболее значимым результатом работы?

— Когда мы начинали работать, подать сообщение о преступлении в отношении сотрудника правоохранительных органов казалось чем-то невероятным. В обществе было ощущение, что добиться правды невозможно, даже сообщение о преступлении подать рискованно. Наша работа привела к тому, что все-таки это перестало быть дикостью в прямом смысле этого слова. Сегодня можно и подать сообщение, и добиться того, что сотрудник будет привлечен к ответственности.

И мы добились такого результата, в том числt, и за счет того, что первыми в стране заговорили о пытках словами самих пострадавших. Важно, чтобы общество слышало не только правозащитников и журналистов, освещающих такие дела, но и тех, кто прошел через пытки — рассказ от первого лица, почему решили бороться с несправедливостью, как это было, что помогало выстоять, что давало силы, как можно выстраивать свою жизнь и думать о будущем после того, как люди с властными полномочиями били и издевались над тобой.

 

— И не только в этом команда «Общественного вердикта» выступила новатором.

— Да, Фонд всегда старался быть в максимальной степени актуальным к существующей в стране повестке. Когда в 2009 году началась реформа правоохранительных органов МВД, мы инициировали коалицию. Многие вещи были разработаны при нашем активном участии и по нашей инициативе. Когда в 2011 году начались массовые протесты после выборов в Думу, мы тут же открыли программу по защите людей, прошедших через жестокие задержания и необоснованные административные штрафы. Когда изменилось законодательство в отношении некоммерческих организаций, мы практически сразу же включились в защиту наших коллег и помогли десяткам правозащитных, гуманитарных и культурных НКО в России.

 

— Фонд смог повлиять на систему оценки деятельности полиции, криминализацию пыток в России, обжалование незаконных водворений в ШИЗО… и многое, многое другое. За счет чего, как вы думаете, вам удалось повлиять на это?

— Мы используем двухсторонний подход в работе. «Защищая одного, защищаем каждого» — так звучит лозунг нашей команды. Работая по конкретному делу, мы изучаем причины возникновения проблемы и вырабатываем рекомендации, в результате влияя на системные изменения.

Исходя из этого подхода, например, мы никогда не стремились наполнить Европейский суд по правам человека однотипными жалобами. Мы в первую очередь работали на имплементацию постановлений ЕСПЧ, особенно в части мер общего характера.

Кроме того, мы всегда вступали в прямой диалог с представителями власти и таким способом постепенно меняли ситуацию на системном уровне.

Помню, когда было вынесено Пилотное постановление ЕСПЧ по делу «Ананьев и другие против России», мы разработали методологическое пособие, касающееся мониторинга условий содержания на предмет соответствия стандартам, и много взаимодействовали с региональными управлениями ФСИН, проводили тренинги для сотрудников по использованию этого инструмента. Мы видели, что инструмент рабочий, региональные УФСИН видят в нем пользу. Например, им удавалось и денег на ремонт ИВС или СИЗО выбить из бюджета. Кульминацией стало, когда в 2013 году на общей коллегии ФСИН в Москве один из руководителей региональных УФСИН привел в пример нашу методичку, отметив, что она очень помогает в работе.

Пострадать от пыток может любой человек, испытать на себе жестокое обращение в колонии или в СИЗО может каждый, оказавшийся там. И не потому, что он сделал что-то не так. Это система. А менять ее можно, в первую очередь, через работу по конкретному делу, показывая другим, что восстановить свои права возможно. Когда таких дел становится много, система вынуждена меняться. В этом смысле, когда мы защищаем одного и восстанавливаем права конкретного человека, пострадавшего от конкретного преступления, совершенного сотрудниками правоохранительных органов, мы работаем на улучшение общества в целом.

История учит нас, что природа власти такова, что ей хочется власти все больше и больше. Редко кому удается устоять от такого соблазна. И если это не сдерживать, начинается произвол, начинается узурпация власти, начинается принижение тех, кто не у власти. Правозащитники — своего рода смотровые собаки, которые не дают творить произвол власти, даже хорошей очень власти, даже власти с благими намерениями.

 

— Как повлияло на диалог с властью включения Фонда в реестр «иностранных агентов»?

— Такое взаимодействие стало очень сложным, я бы даже сказала, что взаимодействие в конструктивном ключе прекратилось вообще, остались официальные обращения, жалобы, запросы, обжалование бездействия и т.п. И, понимая остающуюся важность системных изменений, мы пошли по другому пути — влиять на систему через практику правоприменения. Например, выплаты по первым искам о компенсации морального вреда в результате неэффективного расследования были минимальные. Когда такие иски пошли в разных регионах и перестали быть диковинкой, выплаты стали увеличиваться. Казне пришлось платить больше, и это очень хороший стимул для изменений. Так стартовала наша новая программа — мы начали подробно и методологически комплексно описывать разные юридические техники, которые использовали сами в делах и видели результаты, проводить тренинги для юристов и адвокатов, чтобы в максимально возможной степени наши наработки распространились в юридическом сообществе и далее в правоприменении.

 

— Все эти годы большое внимание Фонд уделял также аналитике и исследованиям. Причина та же — влиять на системные изменения?

— Да. Основа наших исследований и аналитики — юридическая работа по конкретным делам, а это богатейший материал, из которого можно выявить болевые точки, почему государственный механизм реагирования на пытки не работает, где он стопорится и что нужно поменять для этого. Пока было возможно взаимодействовать с представителями органов власти, мы также проводили экспертные, глубинные интервью с ними, чтобы через их оценки понять существующие проблемы и как можно ситуацию улучшить. До сих пор проводим опросы общественного мнения. Оценки общества, общественное настроение по отношению к правоохранительной системе для нас всегда были важной частью работы, и мы всегда старались это замерять и учитывать в своей деятельности.

 

— Правозащитная работа — это сложный путь, пусть постоянного преодоления препятствий. Не возникает ли ощущение усталости или может быть даже разочарования?

— Сложно заниматься правозащитной деятельностью, если у тебя внутри нет веры в концепцию прав человека. У меня такая вера есть. «Право на жизнь», «запрет пыток» — для меня не просто слова. За ними стоят содержание и смысл, в которые я продолжаю верить.

Понятно, что мы не в состоянии изменить ситуацию на глобальном уровне, но как минимум конкретному человеку, оказавшемуся в беде, прошедшему через пытки или жестокое обращение, мы можем помочь и через это на что-то повлиять. Как, например, с Ярославским делом, которое вскрыло массовые пытки в колониях региона и привело к тому, что они там полностью прекратились. И это дает силы продолжать работать.

Сейчас, конечно, есть определенный уровень разочарования от того, что международная концепция защиты прав человека показала свою недееспособность. Мы на нее возлагали большие надежды, она была, по сути, последней инстанцией, не только для российских граждан, но и для граждан многих других государств.

Как мне представляется, одна из основных недоработок или пробелов в формирования этой системы после Второй мировой войны заключается в том, что она была построена на доброй воле государства, без очень жестких положений, нормативов, позволяющих наказывать государство за системные и масштабные нарушения прав человека.

Сейчас все в кризисе, в коллапсе, но понимание, как из этого выходить, насколько я вижу, ясного нет. И это проблема. Мир раздирают государственные интересы, на первое место выходят экономика, безопасность и геополитика, а права человека остаются на задворках. И пока такая система координат будет оставаться, я очень сомневаюсь, что что-то получится изменить.

 

— Что же дальше?

— Мы живем в сложное время. И если в нулевые годы мы гордились тем, что у нас есть институты гражданского общества, идет их развитие и подъем, мы прозрачны и подотчетны обществу, то сейчас государство не только загнало нас в серую зону, но и преследует за любую критику, за инакомыслие. В текущих условиях все эти юридические лица — вообще не инструмент успешной работы. Главное — люди. И до той поры, пока в команде «Общественного вердикта» будут люди, готовые продолжать работать на восстановление справедливости, защиту достоинства личности, мы без работы не останемся. Даже если в какой-то момент Россия превратится в демократическое государство, стремящееся соблюдать права человека по максимуму, работа все равно будет.